 |
Как оспой, ямами копыт Изрыты пастбища и долы. Немолчный топот, громкий стон, Визжат тачанки и телеги...
Многие дети выражают или по крайней мере изображают протест, а мне было хоть бы что. Я философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни...
Отсюда позвольте заключить, что физиология человека почти абсолютно одинакова и стоит вне зависимости от прост..
Другие книги автора:
«Эволюция средневековой эстетики»
«Трагически неактуальны (Rebelion, Испания)»
«Глаза Дуче (El Pais, Испания)»
«Посвящение женщинам (El Mundo, Испания)»
Има Санчис. Мне не нравится, когда сомневаются в моем авторитете (интервью)
Мне не нравится, когда сомневаются в моем авторитете
Има Санчис /Ima Sanchis, 03 декабря 2001
Мне исполняется 70 лет в январе. Родился в Пьемонте, живу в Милане и преподаю в Университете в Болонье. Женат, двое детей и один внук 14 месяцев. Я не фашист, не голосую за Берлускони, социал-демократ. Был руководителем различных католических организаций, после чего Господь больше не верит в меня. Выпускаю в свет "Baudolino".
-Слово, которое Вам нравится......
-Сигарета. Быть может она убьет меня, но она помогает мне пережить интервью.
-Тогда закурю и я, сеньор Эко, Эко... Откуда идет это Эко?
-Мой друг нашел список высказываний, которые в 600-ом году использовались иезуитами, для того чтобы дать имя найденышам. Одно из них было "excelsis oblatos", что означает дар неба, отсюда и происходит Эко - имя, которое дали моему деду, поэту-трубадуру без отца. Значит, и я дар неба, который, полагаю, люди смогут оценить.
-А Вы, Вы нравитесь себе самому?
-Нет, мне мое лицо не нравится, больше Ваше. Мне всегда больше нравились другие.
-В детстве, кого Вы больше любили?
-Свою бабушку со стороны матери, оказавшую на меня самое большое первое влияние в смысле культуры. Женщина абсолютно ничего не понимавшая в культуре, но обожавшая читать. Она давала мне читать удивительные книги: Бальзака, Толстого, или совсем ужасные, потому что не видела между ними никакой разницы.
-И так прошла война?
-Война была прекрасным опытом, потому что ты учишься выживать. Сейчас, после 11 сентября, я вижу неуверенных людей- Я родился в неуверенности и научился, что надо жить в ней.
-Вы не боитесь?
-Единственное чего я боюсь - это болезнь Альцгеймера. Потеря памяти - это потеря своего я. Все остальные опасности вторичны. Поэтому, стоя перед религией, которая говорить мне, что я реинкарнируюсь, предположим, в корову, я спрашиваю: "Как в корову, я буду помнить том, что я был Умберто Эко?" Если я могу ответить, что да, то меня это устраивает.
-Вас интересует власть?
-Нет. Меня интересует авторитет, чтобы любой сказал: "Эко сказал то-то в той книге и он прав". Мне не нравится, когда не признается мой интеллектуальный авторитет.
-А секс?
-Я научился многим вещам, но не расскажу о них, из уважения к Вам.
-Обо мне можете не беспокоиться.
-Полагаю что секс очень полезен, благодаря ему я сделал двух своих детей, которых я очень люблю, и один из них подарил мне внучка, которого я тоже очень люблю. Я очень уважительно отношусь к сексу.
-Потому что он позволил Вам увековечить себя?
-И потому что это весело.
-Какой возраст самый лучший для Вас?
-Этот, потому что у меня все болит, ломит, я лучше понимаю свое тело.
-Вы полагаете, что можно научиться у боли?
-Одно из самых больших достояний - это опыт, и я очень рад, что мне удалось накопить его. Одна из причин, по которой я не хочу умирать - это потому что я не хочу, чтобы он был утерян-. Возможна, это одна из причин, по которым пишутся книги.
-Вы говорите, что человеку нужны утопии, а Ваша утопия какая?
-Чтобы в каждом городе был бар, в котором мне без вопросов приносили бы мартини со льдом, потому что знают, что мне это нравится.
-Может ли слава привести к потере человеческого облика?
-Достаточно не принимать ее всерьез. Я очень рад, если люди читают мои книги, хотя это и приносит некоторые неудобства. Ценой тому будет провести больше часов, гуляя со своими друзьями.
-Мы растем в цинизме?
-Мы смогли продлить жизнь и это очень большая ценность. И мы беспокоимся о голодных африканских детях и многих других вещах, которые 200 лет назад никого не заботили. Не думаю, что мы стали хуже.
-Вы писали о мифологических персонажах, Вас интересует мир волшебного?
-Да, но еще мне нравится мороженое. Думаю, что те, которые слишком верят в мир волшебства, плохие люди, все фашисты.
-Почему Вы говорите так?
-Потому что знаю.
-Хорошо, поговорим о течении времени, Вы много писали и об этом.
-В газетах не стоит говорить ни о течении времени, ни о Боге, ни о смерти.
-Хорошо, тогда поговорим о тех вещах, которые потрясли Вас.
-Первый мертвый, которого я увидел. Это было во время войны, я увидел его на улице, с пулей во лбу. Это очень сильное воспоминание. Но я думаю, что секрет жизни состоит в том, что любое происходящее с тобой, потрясает тебя. Если нет потрясения, нет и прогресса.
-Что потрясло Вас во взрослой жизни?
-Мой отец умер, когда родился мой сын. Это совпадение настолько изменило во мне чувство, что я в течение года не летал на самолете. Я внезапно превратился в моего отца.
-Чему Вы научились у него?
-Недоверию, никогда не верить слишком в то, что говорят другие.
-Чем можно гордиться?
-Только получив диплом, мой лучший друг и я сказали: "Что мы будем делать теперь? - Мы должны написать книгу и родить ребенка - это два способа победить смерть". У него одна дочь и 15 книг, у меня два ребенка и 40 книг. Мы счастливы.
-Что необходимо, чтобы всю жизнь прожить с одной женщиной?
-Это Вы спросите у нее, ха-ха.
-Вы со своей стороны не сделали ничего?
-Преданность. Хотя я и не был хорошим супругом, это то качество, которое я уважаю.
-Ваша смерть не волнует Вас?
-Мы, философы понимаем, что жизнь - это подготовка к смерти, но мне хотелось бы в последний момент сказать красивые слова.
-Вы уже подумали о них?
-Я уже выбрал те, которые мне хотелось бы, чтобы выгравировали на моей могильной плите, последние слова из диалога "Город Солнца" Кампанеллы: "Подожди, подожди- Не могу, не могу"
Источник www.inosmi.ru
Тем временем:
... Выразим нашу мысль точнее и скажем, что третий, казалось, даже и
не слушал: все внимание его было поглощено другим - он, не отрываясь,
смотрел в сторону Венсена.
Займемся же в первую очередь им.
Стоя, он, вероятно, казался бы человеком высокого роста. Но в данный
момент его длинные ноги, с которыми он, по-видимому, не знал что делать,
когда они не проявляли положенной им активности, были подогнуты, а руки,
тоже соответствующей длины, скрещены на груди. Прислонившись к изгороди,
где гибкие ветви кустарника служили ему хорошей опорой, он тщательно
закрывал широкой ладонью свое лицо, стараясь, видимо, быть сугубо
осторожным, как человек, не желающий, чтобы его узнали. Открытым оставался
лишь один глаз между средним и указательным пальцами: из узкой щели между
ними вырывалась острая стрела его взгляда.
Рядом с этой странной личностью находился какой-то маленький человечек,
который, вскарабкавшись на пригорок, разговаривал с неким толстяком, еле
сохранявшим равновесие на склоне того же пригорка; чтобы не упасть,
толстяк то и дело хватался за пуговицу на куртке своего собеседника.
Это были два горожанина, которые вместе с сидящим на корточках
человеком составляли кабалистическую троицу, упомянутую нами в одном из
предыдущих абзацев.
- Да, мэтр Митон, - говорил низенький толстому, - говорю вам и
повторяю, что сегодня у эшафота Сальседа будет - самое меньшее - сто тысяч
человек народу. Смотрите: не считая тех, кто уже находится на Гревской
площади или кто направляется туда из различных кварталов Парижа, смотрите,
сколько народу собралось здесь, а ведь это всего лишь одни из ворот!
Судите сами: всех-то ворот, если их хорошо сосчитать, - шестнадцать.
- Сто тысяч - эка загнули, кум Фриар, - ответил толстяк. - Ведь многие,
поверьте, сделают, как я, и, опасаясь давки, не пойдут смотреть на
четвертование этого несчастного Сальседа; и они будут нравы.
- Мэтр Митон, мэтр Митон, поберегитесь! - ответил низенький...
