 |
Он говорит, что от переутомления гибнет столько людей, что никакими благими целями этого нельзя оправдать. Он утверждает, что именно переутомле..
В Москве живет у писателя милая девушка Аксюша. Ей уже лет 35. Она сирота и воспи-танница суровой тетки и какого-то белорусского "старца", у которого была ц..
96] суждение не будет ложным: Бог желает того, чего он не желает; но ложность такого суждения превосходит всякую меру. А то, что сказанное нами есть истина, я разъясняю так...
Смотрите также:
Ли Маршалл и Умберто Эко. Под Сетью (интервью)
Има Санчис. Мне не нравится, когда сомневаются в моем авторитете (интервью)
Стефано Бартедзаги. С днем рождения, профессор! Феноменология Умберто Эко
Сергей Рейнгольд. Отравить монаха, или человеческие ценности по Умберто Эко
Вы читаете «От мобильника к истине (La Nacion, Чили)», страница 1 (прочитано 0%)
От мобильника к истине ("La Nacion", Чили)
Умберто Эко (Umberto Eco), 21 октября 2005
Вокруг нового человеческого вида, 'гомо мобилис' или 'гомо целлюлярис', можно выстраивать пессимистичные, парадоксальные, и, следовательно, вполне правдоподобные умозаключения. Это хороший предмет для умных дискуссий.
В своей предыдущей колонке, в воскресном приложении к 'La Nacion' от 25 сентября этого года, я упоминал книгу Маурицио Феррариса 'Ты где? Онтология мобильника' (Maurizio Ferraris, 'Dove sei? Ontologia del telefonino'), показывающую радикальные изменения, которые происходят в нашем образе жизни из-за мобильных телефонов. Настолько, что последние уже стали интересным 'с философской точки зрения' объектом.
Вобрав в себя функции электронной записной книжки и небольшого компьютера с доступом в Интернет, мобильник все меньше напоминает средство устного общения и все больше трансформируется в инструмент письма и чтения. В этом качестве он стал универсальным средством записи, а Феррариса, как большого поклонника Жака Дерриды (Jacques Derrida), очень привлекают такие слова, как 'письмо' и 'запись'.
Первые сто страниц этой 'антропологии' мобильника захватывают внимание даже несведущих читателей. Есть существенная разница между разговором по телефону и разговором по мобильному. По телефону всегда можно было спросить, дома ли такой-то, в то время как по мобильному, за исключением случаев его пропажи, мы всегда знаем, кто именно отвечает, и доступен ли данный человек в эту минуту. А это меняет сферу нашей частной жизни.
С обычным телефоном, тем не менее, мы всегда знали, где находится наш собеседник, а сейчас задаемся вопросом, где он может быть. Забавно, что в ответ мы можем услышать 'Я у тебя за спиной', и эти слова, если он является абонентом компании из какой-то другой страны, облетят всю планету, пока не дойдут до нас. Проблема в том, что мне неизвестно, где находится сейчас тот, кто отвечает на мой звонок, а телефонная компания прекрасно знает, где мы оба. То есть, возможность ускользнуть из-под индивидуального контроля сочетается с абсолютной прозрачностью наших передвижений для Большого Брата (оруэлловского, а не телевизионного).
Вокруг нового человеческого вида, гомо мобилис ('homo mobilis') или гомо целлюлярис ('homo cellularis'), можно выстраивать пессимистичные, парадоксальные, и, следовательно, вполне правдоподобные умозаключения. Это хороший предмет для умных дискуссий. Меняется, например, сама динамика взаимодействия между собеседниками А и Б, чье общение уже не ограничивается рамками двух человек, поскольку их разговор может быть прерван мобильным вторжением собеседника В, и, как следствие, взаимодействие между ними будет развиваться прерывисто либо сойдет на нет. Таким образом, главный способ соединения - постоянное собственное присутствие для других людей, и наоборот - становится в то же самое время способом разъединения: собеседник А соединен со всеми, кроме собеседника Б.
Тем временем:
....
Тихомиров жил напротив, загнанный в отвратительную
коммуналку своим партийным бескорыстием.
Он добивался власти и ненавидел Мау за ее
аристократическое происхождение. (У самого Тихомирова
происхождения не было вообще. Его породили директивы. )
-- Ведьма! -- грохотал он. -- фашистка! Какать
в одном поле не сяду!..
Старуха поднимала голову так резко, что взлетал
ее крошечный золотой медальон:
-- Неужели какать рядом с вами такая уж большая честь?!
Тусклые перья на ее шляпе гневно вздрагивали...
Для Тихомирова я был чересчур изыскан. Для Мау --
безнадежно вульгарен. Но против Агнии
Францевны у меня было сильное оружие -- вежливость.
А Тихомирова вежливость настораживала.
Он знал, что вежливость маскирует пороки.
И вот однажды я беседовал по коммунальному
телефону. Беседа эта страшно раздражала Тихомирова
чрезмерным умственным изобилием. Раз десять
Тихомиров проследовал узкой коммунальной трассой.
Трижды ходил в уборную. Заваривал чай. До полярного
сияния начистил лишенные индивидуальности
ботинки. Даже зачем-то возил свой мопед на кухню
и обратно.
А я все говорил. Я говорил, что Лев Толстой по
сути дела -- обыватель. Что Достоевский сродни
постимпрессионизму. Что апперцепция у Бальзака --
неорганична. Что Люда Федосеенко сделала аборт.
Что американской прозе не хватает космополитического
фермента...
И Тихомиров не выдержал.
Умышленно задев меня пологим животом, он рявкнул:
-- Писатель! Смотрите-ка -- писатель! Да это же
писатель!.. Расстреливать надо таких писателей!..
Знал бы я тогда, что этот вопль расслабленного
умственной перегрузкой квартуполномоченного на
долгие годы определит мою жизнь.
"... Расстреливать надо таких писателей!.. "
Кажется, я допускаю ошибку. Необходима какая-то
последовательность. Например, хронологическая.
Первый литературный импульс -- вот с чего я
начну.
Это было в октябре 1941 года. Башкирия, Уфа,
эвакуация, мне -- три недели.
Когда-то я записал этот случай...
